О проекте "Завтра быстрого приготовления"

Рецензия Евгения Нестерова


В конце далёких, почти уже мифических восьмидесятых, появилась песенка под названием ‘Tomorrow never comes’ (‘завтра никогда не наступит’, в неказистом, полу- дословном переводе), продукт деятельности узко популярного ансамбля “Durutti Column”. Я не помню, о чём она была, что-то экстравагантно лирическое. Мне трудно восстановить её музыкальные качества, - а они у нее, несомненно, были, - но название продолжает всплывать время от времени в самых разных контекстах. И с каждым своим появлением оно делает странное ощущение запертости, пожизненного заключения в мгновенном ‘сейчас’ всё более осязаемым.

В этом ‘сейчас’, в течение бесконечной наносекунды, непроницаемое ‘завтра’ находит свои формы. Ещё наносекунду спустя, эта новая предметность, странные запахи, незнакомые звуки становятся частью оперативной памяти, а со временем - при достаточной устойчивости - постоянной деталью мнемонического ландшафта.

Далеко не всегда новое опознаётся сразу, как уже произошедшее будущее. Должна быть пройдена какая-то дистанция, прежде чем непрерывно просачивающееся ‘завтра’ будет увидено и осознано, как необратимый факт, как уникальная категория. Эта дистанция зависит от целого ряда факторов. Среди них – место: в богом забытой, вынужденно автономной деревне или в консервативном  европейском городке это осознание может кристаллизоваться значительно позже, чем в полу-тюремном лабиринте свеже проросших новостроек. (Если, конечно, деревня не попала под прицел прогресса и не оказалась приговорённой к сносу под очередной проект века.) Ну, и, разумеется, очень существенна внимательность, реактивность и артикулированность отдельного наблюдателя.

Ассоциация между’Tomorrow never comes’ и ‘Instant tomorrow’ вполне на поверхности. Но, кроме очевидных словесных совпадений, между двумя ‘завтра’ может быть и более деликатная связь.

‘Instant tomorrow’ (‘Завтра моментального приготовления’, в неказистом, полу-дословном переводе), - оставаясь исключительно фотографическим проектом, со всей свойственной фотографии претензии на отстранённую констатацию оптического события, - почти вплотную приближается к мембране, к мгновению, в котором вожделенное и пугающее, неосязаемое будущее становится тактильным, доступным, а нередко и агрессивным .

К тому самому, невыносимому ‘Tomorrow never comes’. К поразительному событию, когда не нужно больше гадать, когда полный угроз и обещаний, никогда не достижимый ‘день грядущий’ мгновенно превращается в облучённую микроволнами банку «Доширака» на холодном пластике кухонного стола, оборачивается сверхчеловеческой выхолощенностью спальных районов.

Можно долго и затейливо говорить о самых разных качествах этого неизбежного ‘tomorrow’. Но картезианский анализ уныл, доступен и не вполне уклюж. Особенно в применении к чему-то не имеющему прецедента, едва сформировавшемуся или только приобретающему свои агрегатные свойства.

Пытаться же всерьез останавливаться на поэтической и лирической составляющей проекта – фотографически дистанцированной, но, тем не менее, насыщенной – довольно сложно. А, может, и не стоит вообще, имея в виду сегодняшний невероятный разброс мнений, восприятий, аналитических и дискурсивных клише.

Каждый зритель найдёт в стерильном ‘Instant tomorrow’, эхо своего, уникального, никогда не наступающего ‘завтра’. Или не найдёт.

И по понятным причинам, мне также кажется бессмысленным тратить время на дополнительное обсуждение формальной и технической компетенции исполнения – она вполне, на мой взгляд, очевидна и адекватна.

P.S. ‘Future is, sure, tense’ (Don Van Vliet)

 

Рецензия Натальи Резник

Впервые метафизические проблемы возникновения вещей поставлены в античной эстетике, как досократиками, так и Платоном и Аристотелем. Платон приходит к одному из важнейших открытий в истории философии: существует идея (эйдос) как всего мира в целом, так и каждой вещи в отдельности. Свой вещный мир человек творит по образу и подобию идеальных моделей вещей.

Кажется, в современном глобализированном мире платоновские идеи трансформировались в отношения оригинала и копии. Брендовый оригинал становится платоновской идеей, в то время как китайская имитация, созданная по его подобию неизвестным рабочим на богом забытой фабрике - самой вещью (столь же далекой от оригинала как тень на стене пещеры от предмета, отбрасывающего ее).

К проблеме глобалистской универсализации мира фотограф Дмитрий Лукьянов находит свой, уникальный подход - снимает мир московских окраинных высоток. Казалось бы, что может быть неромантичнее? Ан нет, он умудряется мистифицировать эту демистифицированную среду, да еще и доведя ее до состояния больнично-стерильной выфотошопленной субстанции.

Похоже, вот он, тот бодрийяровский “шизофункциональный мир”, населенный симулякрами - “для любого действия есть или должна быть какая-то вещь — если ее нет, ее надо выдумать” (Ж. Бодрийяр, Система вещей).

Идеальногладкие футуристические высотки у Лукьянова начинены гаджетами на любой вкус, дарующими человеку все-еще-из-плоти-и-крови, желаемое и недостижимое - вечные молодость, здоровье, красоту. Это почти аналоги волшебных предметов из русской волшебной сказки. Правда, вместо молодильных яблок здесь появляется китайский чудо-массажер, шапка-невидимка превращается в магнитную маску, а одноразовая скатерть-самобранка накрывается китайской лапшой быстрого приготовления.

Гаджеты симулируют наше управление миром и его процессами, помогают на время забыть о неврозах, создавая приятный, пахнущий стерильностью и медициной, мир симулякров, где каждая проблема - старение, болезнь, смерть - может быть решена. Герои на снимках Лукьянова, кажется, со всей серьезностью заняты этим важным делом - рассматривают чудо-предметы, прилаживают на себя, ожидая воздействия, прислушиваются к ощущениям. Веру в гаджеты и чудо-препараты фотограф, не мудрствуя лукаво, сравнивает с верой религиозной, просто помещая рядом два почти идентичных композиционно кадра.

На создаваемых им рекламных картинках будущего, кажется, все идеально - пресыщенные и бесстрастные потребители, населяющие его, невротизированы лишь перманентным желанием чистоты, жаждой релаксации, да борьбой с все еще присущими человеческому телу неидеальностями и шероховатостями.

Взгляд фотографа отстранен и дистанцирован, между ним и его героями непреодолимое пространство, однако он, нередко пользуясь в проекте визуальным языком рекламных имиджей, остается где-то там, за кадром, ироничным и критичным. По отношению к кому и чему? К этому ли обществу “обезболенных” людей-автоматов, интересующихся лишь поверхностью физических тел, к этой ли неизбывной и надрациональной вере в чудеса, к неврозам ли большого города, требующим групповой многолетней психотерапии, а может быть, и к состоянию пустоты - пустоты чувств, пустоты мыслей, пустоты движения и целей.

Все его абсурдные, с фотографическим перфекционизмом выстроенные кадры наполнены пустотой. Правда, в итоге, оказывается, что и самому Дмитрию не удается остаться отстраненным наблюдателем талантливо сконструированного им самим мира. Помимо своей воли он тоже оказывается втянут в эту занятную игру в “штуковины”, где главным гаджетом становится его собственная камера - ведь хорошо известно, что любой современный чудо-прибор останавливает время и старение намного хуже фотографии.

Наталья Резник, кандидат философских наук, преподаватель фонда “Фотодепартамент” (Санкт-Петербург), докторант университета Эрланген-Нюрнберг (Германия).      

 

Рецензия Ольги Бубич

О книге российского фотографа Дмитрия Лукьянова с почему-то оставленным без перевода названием «Instant Tomorrow» не писал только ленивый. Какими только эпитетами критики не характеризовали московские окраины, снятые в начале 2010-х в рамках дипломной работы в Школе фотографии и мультимедиа им. Родченко. «Стерильный парадиз», «футуристическая Москва», «космическая капсула», «бессмысленные пейзажи» и «утопическое будущее». Однако общий для всех рецензий знаменатель все же есть. Это взятое критиками как точка отсчета слово-подсказка «завтра». Но в то же время очень мало кто обратил внимание на значение слова, которое идет в названии первым.

Действительно ли проект рассказывает о воображаемом будущем России? Играл ли фотограф в футурологические прогнозы или все же интерпретировал сегодняшнюю повседневность российского города? Достаточно поразмышлять над названием и внимательнее полистать книгу.

Прилагательное «instant» в английском языке имеет два основных значения, и оба в какой-то степени связаны с понятием времени. С одной стороны, «instant» может характеризовать длящееся прямо сейчас мгновение настоящего. С другой – этим словом описывают свойство веществ быстро растворяться в определенной среде. И в сочетании со словом «завтра» в названии книги Дмитрия Лукьянова смыслы возникают довольно любопытные.

Instant tomorrow – как немедленное завтра. Такой перевод подводит нас к выводу, что то «завтра», с которым знакомит зрителей российский фотограф, разворачивается уже сейчас, а не в далеком и странном будущем. В «стерильном» и «бессмысленном» рае москвичи живут уже сегодня. Безымянные многоэтажки, лишенные эмоций люди, окруженные бытовыми и медицинскими приборами – все это отнюдь не атрибуты авторского артхаузного фильма про 2150, у Дмитрия это скорее метафоры мира, увиденного им в начале 2010-х. Мира, где личность, словно instant coffee, рискует раствориться в среде, жадно стремящейся заполнить своей единственной «правильностью» все сферы жизни: от утилитарной до духовной.

В кураторском тексте к проходящей сейчас в берлинской галерее «25books» выставке проекта Дмитрия Лукьянова критик Йорг Колберг отмечает, что «вялость» изображенных в «Instant Tomorrow» людей идеально сочетается с многоэтажками, в которых они живут на окраинах Москвы. «Обезличенность» новых москвичей пугает критика настолько, что после знакомства с книгой ему хочется выбежать на улицу и вывалятся в грязи – просто, чтобы снова почувствовать себя живым.

Такая реакция может показаться удивительной: почему, рассматривая идеальные помещения, прекрасные интерьеры, красивых и опрятных персонажей, неумолимо возникает тоска по несовершенству? Ответ может заключаться в том, что истинная красота связана как раз с многообразием, с правом быть разной, красота – в свободе выбора из массы альтернатив – на какую сферу жизни мы не обращали бы внимание.

Стремление к единственно правильному стилю жизни, обязательным для всех ценностям, представлениям о комфорте, внешнем виде, семье, социальном укладе лишает человека самого главного – возможности выбирать и нести за этот выбор ответственность. Герои «Instant Tomorrow» действительно «вялые», они представлены как люди-манекены, помещенные в созданные для них условия комфорта. Они не выбирают, а значит никогда не ошибаются. В стенах их квартир не может быть трещин, а на белоснежной поверхности стола – пятен. Но при этом идеальный мир грозит полным растворением в нем любой индивидуальности, гибернацией момента настоящего, завтра, которое уже наступило. Сам автор в кратком тексте к проекту упоминает чувства тоски и тревожной чувствительности, которые сопровождают «добровольно заключенных в антисептический рай» героев. И самым страшным здесь кажется именно «добровольность» жителей новой России, их готовность существовать в мире без права быть разными.

Тем не менее, картина настоящего России, представленная в проекте, несмотря на действительно очень тревожный тон, таит в себе и надежду. Снимок с девушкой, сидящей на подоконнике и всматривающейся в черный дым на горизонте, поразил не только меня, но и кураторскую группу «Европейского месяца фотографии» в Берлине. Именно его можно чаще всего встретить в немецкой столице на афишах фестиваля и обложках каталогов. И этот черный дым, глитч в истории о красивом мире, можно рассматривать как ту самую надежду на перемены – маячащую вдалеке возможность поджечь безальтернативное завтра. И, возможно, не исчезнуть.

Рецензия Анастасии Богомоловой

«Instant Tomorrow» — не первая книга Лукьянова. Двумя годами ранее был самостоятельно сделанный «DKdance», снимки которого методично документировали сотрудников, деятелей культуры и посетителей отечественных ДК. Дебютное издание получилось академичным и бесхитростным альбомом. «Завтра» тоже с виду представляется довольно простым продуктом, но простота его иного рода, и, конечно, в действительности она скрывает многогранную сложность.

 В «Instant Tomorrow» новостройки на окраинных территориях Москвы (обыденные, скучные, почти бездушные, бесконечные — словом, типичные) превращаются в футуристическое пространство, освещенное и освященное сиянием гаджетов — медицинских и косметологических, коммуникационных и бытовых. Посреди этих проводов, приборов, экранов и барокамер обитают персонажи с практически стертой идентичностью (иногда буквально прячущиеся за масками), стерильные, как и их интерьеры. Оперируя современным материалом спальных районов столицы, фотограф конструирует облик утопического будущего, в котором человек, замкнутый в своем жилище, словно в космической капсуле, обустраивает собственные будни многочисленными техническими аппаратами, но по факту то ли становится их запчастью, то ли и вовсе с ними сливается.

 Неоднозначность обжитого вакуума обнаруживается постепенно, шаг за шагом, разворот за разворотом. Выхолощенные интерьеры выдают себя трещинами, белоснежные экстерьеры — тревожным черным дымом на горизонте, а напряжение в теле героев фотографий — прорезающими людские спины позвонками, раздраженной до крови кожей и алеющей болячкой на затылке ползающего младенца. Нарушающие идеальную чистоту незначительные детали превращают этот парадиз в антиутопическое пространство, в альтернативную реальность чарли-брукеровского «Черного зеркала», но более эстетскую.

 Удивительным образом подобное беспокойство, прорывающееся сквозь фотографии, подкрепляется в «Instant Tomorrow» пустыми участками в оформлении издания. Начиная с классических образцов жанра конца 1930-х белые страницы использовались в фотокнижном дизайне как инструмент формирования ритма повествования и вместе с тем как средство, создающее условную изолированность отдельного изображения от кадров на других разворотах. Но в работе Лукьянова такие пустоты — это как будто бы часть визуального стиля автора, продолжающая его снимки, вступающая с ними в диалог и подчеркивающая концептуальное высказывание. В этом смысле прорезающий белоснежную плоскость книги шитый переплет резонирует с лейтмотивом трещины, скрытой ошибки, пронизывающим весь проект.

 Лаконичность визуального языка и оформления в издании Дмитрия Лукьянова усиливается и лаконичностью словесной. За исключением названия, комментария о месте съемки (никаких подробностей — указаны лишь временной промежуток и расплывчатая формулировка про окраины Москвы) и коды с фразой «The future sure is tense», в книге больше нет текстов. «Завтра» открыто расшифровке, несмотря на демонстративную законсервированность образов проекта.

 В финале «Instant Tomorrow» зрительскому взгляду предстают два разворота. На одном закатное солнце освещает забитую машинами стоянку перед гипермаркетом, на другом женская фигура притаилась у двери, точно прислушивается к происходящему за ней. Может, перестукивается с завтрашним днем, еще не предполагая, что он уже здесь.